«Несварение» — ещё одна глава из «Зова гордости»


Снег облагораживал.

Белые, чистые хлопья неторопливо опускались из черноты ночного неба, летели навстречу земле, закрывали пушистым покрывалом уродливые шрамы, нанесённые цивилизацией. Даже здесь, в промышленном районе на севере столицы, снег умудрялся придать красивый вид бесконечным кирпичным строениям, заборам, закопчённым стенам и кучам мусора.

Газовые фонари на въезде в ворота одной из фабрик выхватывали из темноты две жёлтые полусферы. Снежинки влетали в них сверху, появляясь словно из ниоткуда, мерцали на свету и медленно падали вниз.

В дальнем конце подъездной улицы показались два огня. По мере их приближения послышалось размеренное сопение парового двигателя. Грузовой экипаж въехал в освещённое пространство и остановился перед воротами. Из кабины вышел молодой худой эльф в вытертой кожанке на меху и вязаной шапке, подошёл к окошку, за которым горел свет, постучал в стекло. Окно распахнулось, наружу дохнуло теплом, и кто-то невидимый поинтересовался:

– Всё на сегодня?

Эльф протянул внутрь кипу мятых бумаг.

– Ага.

Потом поёжился.

– Холодно-то как. В кабине хоть от мотора тепло, а на улицу выходишь – тут же задница мёрзнет.

За окном кто-то хохотнул:

– Что поделать, это называется «разделение труда». Кто-то сидит в тепле и скучает, а кому-то приходится кататься по городу и морозить задницу. Ладно, ставь машину и топай домой. Пусть тебя там жёнушка погреет. У неё под боком тепло, я сам только что оттуда.

Ворота дрогнули и со скрежетом поехали в сторону, освобождая проезд. Молодой водитель показал в освещённое окно неприличный жест и вернулся в кабину грузовика.

Территория фабрики была пустынна. Даже фонари горели всего в нескольких местах, оставляя длинные полосы непроглядной тени. В одной из них экипаж остановился. Водитель вылез из кабины, прошёл к дверям фургона, постучал по ним – короткий удар, два длинных и снова два коротких. Затем отпер и распахнул двери.

– Выходите.

Наружу из кузова выбрались пять фигур, одетые во всё тёмное. Один похлопал водителя по плечу:

– Молодец. Всё по плану?

– Да.

Ещё один из приехавших в грузовике развернул планшет, другой сдвинул чехол с переносного газового фонаря. Все склонились над схемой. Водитель ткнул в неё грязным пальцем:

– Мы сейчас тут. Фасовочный цех прямо за этой стеной. Через двадцать шагов будет боковой вход. Он запасной, через него никто не ходит. Замок можно открыть со стороны улицы чем угодно, хоть гвоздём. Мне нужно поставить экипаж на стоянку и сделать отметку о времени, потом выйти через проходную. Там тоже запишут, во сколько я ушёл. Так что я должен идти, чтобы ни у кого не было вопросов, где я шатался столько времени. Честное слово, Сет, мне жаль, что не могу пойти с вами.

Сейтеннин Трайгтреттон, одетый в тёмную рабочую робу, грубые башмаки и вязаную шапочку, улыбнулся в ответ.

– Не переживай, ты сделал всё необходимое. С остальным мы разберёмся сами. Путь отхода для нас не изменился?

Водитель покачал головой и снова вернулся к карте:

– Нет. После того, как закончите, выходите тем же путём и идите сюда. Тут тупик между двумя цехами, в нём обычно хранят пустые деревянные ящики. По ним можно будет выбраться через забор. Только не забудьте, что сверху на заборе шипы и битое стекло.

Один из пятёрки поинтересовался:

– Внутри точно никого нет?

– Не-а. Сейчас только охрана на воротах и дежурные в гараже и проходной. Ну, и кочегар в котельной, но она на другом конце фабрики.

Сет кивнул.

– Хорошо. Всё, уезжай. Завтра увидимся. Ты здорово помог нашему делу, я этого не забуду.

Он протянул водителю руку.

– За наш народ.

Тот ответил рукопожатием, затем приложил кулак к сердцу.

– За наше будущее.

Когда тарахтение грузовика затихло в отдалении, пятеро неслышно двинулись вдоль стены. Остановились возле чёрного прямоугольника, выделявшегося на фоне тёмной стены. Одна из фигур присела на корточки, послышались скребущиеся металлические звуки. Затем что-то негромко хрустнуло, заскрипели застоявшиеся дверные петли. Тени проскользнули внутрь здания.

 

Утро начиналось своим чередом. Она проснулась в темноте, чувствуя кончиком носа, какой холод стоит в комнате. Какое-то время пыталась понять, откуда доносятся равномерные звуки тиканья будильника – ещё из сна или уже из реальности. Старый настольный агрегат для измерения времени работал с чудовищным шумом. Каждый сдвиг стрелки сопровождался звуками, гораздо больше подходившими паровому насосу – стуком, хрустом и едва ли не лязгом. Можно было подумать, что это не часы стоят на тумбочке рядом с кроватью, а сама спальня оказалась внутри гигантского часового механизма, так что слышно каждое его движение – скрип шестерён, размеренные толчки маятника и позвякивание пружин.

В душе шевельнулась слабая надежда: «Я проснулась слишком рано». Сейчас середина ночи и можно повернуться на другой бок, зарыться под одеяло с головой, оставив совсем небольшую щелку для воздуха, и мирно спать ещё пару часов, прежде чем начнётся ежедневный сумасшедший дом. Но другая часть сознания безжалостно настаивала, что всё как обычно – она проснулась за пять минут до того, как сработает неповоротливый механизм будильника и наполнит комнату хрипами и скрежетом умирающего вместо положенного звона.

Наконец Ингеррин решилась, открыла глаза и повернула голову в сторону тумбочки. Циферблат часов выделялся на тёмном фоне корпуса будильника, поблёскивал латунными цифрами, но разглядеть, где именно сейчас находятся стрелки, было невозможно. Она осторожно выпростала руку из-под одеяла, дотянулась до часов, подвигала их туда-сюда, ловя скудный свет уличных фонарей, проникавший сквозь окно.

Наконец удалось рассмотреть стрелки. Результат вышел неутешительным. Она действительно проснулась чуть раньше – но не за два часа, а всего за пятнадцать минут до назначенного к пробуждению часа. Не было и речи о том, чтобы снова закрывать глаза и пытаться уснуть. Единственное, на что хватало оставшегося времени – чуть-чуть понежиться в тепле и одновременно пожаловаться самой себе на тяготы жизни.

«Ах, Герри, Герри, ну почему тебе не хватило смелости? Почему ты отказалась пойти по тому адресу, что был указан в объявлении? «Приглашаются молодые эльфы для работы на предприятиях островов. Фермы по выращиванию овощей и фруктов, виноградники, рыбоперерабатывающие фабрики». Это же точно не было замаскированное приглашение от борделя, потому что никто не писал о требованиях к полу или внешности. Да, говорят, что там эльфы вкалывают едва ли не как рабы, по двенадцать часов в сутки, живут в бараках и экономят на всём, чтобы скопить нормальные деньги. И да, там сейчас другая страна и всем заправляют люди и гоблины. Зато на островах всегда тепло, и фрукты растут прямо на улицах. А если работать на винограднике, то в сезон уборки можно съесть его столько, сколько влезет. М-м-м».

Она попыталась вспомнить вкус винограда – и не смогла. Она пробовала его так давно, что в памяти осталось только чувство чего-то непередаваемо сочного и вкусного, вкуснее, чем ломоть хлеба, намазанный свежим мёдом. Чего-то такого, что она могла бы съесть сколько угодно, а потом попросить добавки.

«Нет, вместо того, чтобы отправится на юг, ты выбрала «проторенную дорожку». Жить, «как все». Выйти замуж за парня с соседней улицы, поселиться в старой халупе и целыми днями вертеться, как белка в колесе – готовить, стирать, убираться, подрабатывать мелким ремонтом одежды и перешиванием детских вещей. Затыкать дыры и связывать в целое кусочки быта, удерживать его от сползания в откровенную бедность».

В который раз захотелось заплакать, прямо с утра, пока ещё никто не видит. И снова глаза остались сухими, потому что в мозгу уже включился и начал работать незаменимый помощник, деловитый голос, перечислявший, что именно нужно успеть сделать за сегодня. Попутно где-то между мыслью о том, что надо забрать у сапожника свои единственные приличные тёплые сапоги, и твёрдым обещанием найти время, чтобы сесть и придумать, во что полезное можно перешить свадебное платье из бледно-лилового шёлка, этот же голос напомнил о тех, кого у неё могло не появиться, отправься она работать на юг.

Дети.

Старшая Эннара, едва начавшая ходить в школу, и маленький Коллен, родившийся всего год назад. Ради них стоило отложить свою жизнь на потом. И всё же, всё же…

Ингеррин зажмурилась и в сотый раз пробормотала про себя обещание, о котором не должен был знать никто. Даже догадываться.

«Милая Энни. Ты не будешь жить так, как я. Как все. Я этого не допущу. Ты уедешь, как только вырастешь. Куда угодно, лишь бы подальше от этих улиц, облезлых стен, пропитанных бедностью, от лиц, пустых и беспомощных. К теплу и солнцу. К надежде. И может быть, мы с твоим братом поедем вслед за тобой. В конце концов, мне тогда не исполнится ещё и пятидесяти и всё будет возможно. Только бояться я уже ничего не буду».

Она покосилась направо, на тёмное возвышение на подушке, откуда доносилось мерное дыхание мужа.

«Вы, ребята, даже не догадываетесь, как сильно рискуете, спрашивая у своих жён, чего они хотят на самом деле. Убереги вас Богиня от того, чтобы однажды услышать честный ответ».

Герри снова потянулась к будильнику, передвинула вниз рычаг на его боковой поверхности, выключая звонок. Затем стянула со стула тёплый стёганый халат, прямо под одеялом влезла в его рукава и, решительно вздохнув, поднялась с кровати.

 

Час спустя, после того как муж ушёл на завод, дожёвывая на ходу бутерброд и забыв поцеловать её на прощанье, Герри продолжала возиться на кухне. Пришло время накормить завтраком детей и собрать дочь в школу.

Чайник начинал булькать на плите, готовясь закипеть и выбросить вверх струю пара. Она поставила рядом с ним на огонь чугунный ковш, пересыпала в него овсяные хлопья из щербатой, в тёмных разводах чашки с облезлой глазурью. Добавила щепотку соли и совсем немного – сахара. Потом залила всё это кипятком и перемешала.

Теперь, пока каша будет вариться, нужно порезать для неё «фрукты». Герри сняла с верха печки тарелку с очистками яблочной кожуры. Маленькому Коллену нужны фрукты, доктор так и сказал. Особенно – зимой. Поэтому каждый вечер она чистила одно яблоко, резала его на дольки, давила вилкой в пюре и кормила им с ложечки сына, стараясь не замечать глаза дочери. Сразу два яблока каждый день – это слишком дорого для них. Поэтому Эннаре придётся ждать своего яблока до выходных. Ничего, она уже взрослая и должна понять. И, кроме того, она девочка. Пусть привыкает, что в этой жизни часто приходится отказываться от того, что хочется.

Единственное, что Ингеррин могла сделать для дочери – срезать шкурку с яблока слоем потолще. Потом она подсушивала её на тарелке, а по утрам резала и добавляла в овсяную кашу. Так, чтобы та становилась похожа на «завтрак аристократа». Овсянка с кусочками фруктов.

Правда, без молока и масла.

Пока она кромсала ножом лоскутья яблочной кожуры, на глаза попался серый бумажный мешок с овсяными хлопьями. Герри подумала: «Как хорошо, что они догадались рассыпать продукты по таким пакетам. Раньше надо было стоять в очереди, говорить нужный вес, ждать, пока продавец взвесит его, пересыплет в точно такой же бумажный мешок, потом возьмёт деньги. Сейчас говоришь просто – пакет или два того, другого и вот этого ещё. И всё. Быстро и удобно».

Она сняла ковш с кашей с огня, перемешала ещё раз и накрыла крышкой. Пора было вести детей за стол.

Во время завтрака Коллен вёл себя, как обычно. То есть размахивал руками, вопил и пытался отпихнуть ложку с кашей, которую Ингеррин настойчиво совала ему в рот. Когда ему удалось попасть по ложке со всего размаха, брызги разлетались по всей кухне, а Герри тревожно обернулась на дочь, сидевшую на противоположном конце стола – не попало ли на неё случайно? Но обошлось, та сидела чистенькая и опрятная, как на картинке: серое шерстяное ученическое платьице, накрахмаленный белый нагрудник и выглаженный чёрный атласный бант под воротником.

Вот только ела свою порцию Энни сегодня безо всякой охоты, в основном вылавливая кусочки резаной яблочной кожуры. Это было странно, но внимание Герри сейчас было полностью приковано к сыну. Тот капризничал нынче особенно рьяно и каждую ложку каши, которую ей удавалось запихнуть в него, встречал особенно страдальческим воем.

Она не понимала, в чём дело. Несколько раз попробовала пальцем кашу – неужели горячая? Но нет, та была вполне подходящей температуры. Оставалось надеяться, что Коллен просто не выспался или у него всего лишь болит живот. Мало ли у ребёнка может быть неприятностей, о которых он пока не может рассказать?

– Мамочка, можно я пойду?

Она оглянулась и наткнулась на взгляд дочери. Та смотрела на неё, ссутулившись за столом, как будто пряталась за тарелкой.

– Милая, ты не доела.

– Я не хочу.

– Почему?

– Горькая, – прошептала девочка.

– Что?

– Каша… Она сегодня – горькая.

Ингеррин недоуменно похлопала глазами, затем лизнула ложку, с которой кормила сына. У овсянки и вправду был горьковатый вкус. Эннара тем временем повторила:

– Можно, я пойду? Мне нужно в туалет.

– Да, хорошо. Иди, конечно.

Девочка спрыгнула со стула и торопливо выбежала с кухни. Герри потянулась, зачерпнула немного каши с её тарелки. Вкус был тем же самым, металлическим и с лёгкой горчинкой.

«Что такое?».

Она перебрала в памяти все обычные ингредиенты. Всё было знакомым, привычным и обыденным до тошноты. Разве что…

«Неужели вода?».

Она вспомнила многочисленные разговоры в очередях или возле магазинов. Сама она в них никогда не принимала участия, но слышала, как пожилые эльфийки рассказывали друг другу, что иногда на заводах бывают аварии, и тогда в почву может просачиваться что-то нехорошее. А потом из земли эта гадость может добраться до воды, которую мы пьём, «потому что деньги, которые положено выделять на очистку, кто-то опять положил в свой карман». И всё в таком духе. Обычно она не обращала внимания на все эти сплетни, но на этот раз забеспокоилась. Ингеррин решительно отставила миску с кашей в сторону.

– Так, мой милый, давай-ка на этом закончим. Лучше быть немного голодным, но здоровым.

Она потянулась вытереть сыну рот салфеткой, когда тот неожиданно дёрнулся на стульчике и зашёлся таким криком, что его личико налилось багровым цветом. Герри встревожилась не на шутку.

– Богиня, да что же это такое?

И вдруг услышала за спиной:

– Мамочка…

Герри обернулась. Эннара стояла в дверях, бледная, как привидение, и цеплялась рукой за косяк. Вокруг казавшихся огромными серых глаз откуда-то появились тёмные круги.

– Мамочка, мне плохо.

Девочка дрогнула, как будто её скрутила судорога, вскинула вверх подбородок. Затем рот помимо её воли раскрылся, и из него хлынула рвота. На подбородок, на выглаженный чёрный атласный бант, крахмальный нагрудник и чистенькое серое платьице. Эннара покачнулась и сползла на пол.

Ингеррин бросилась к дочери, роняя стул и тут же услышала, как стошнило Коллена. Следом он разразился захлёбывающимся воплем.

Она замерла на секунду, переводя взгляд с Эннары, скорчившейся у косяка, на сына, бьющегося в истерике. Затем, в чём была, рванулась на улицу.

Загребая ногами снег, и не замечая, что потеряла в нём домашние тапки, она добежала до ближайшей двери и замолотила по ней кулаками изо всех сил, не чувствуя боли.

– Кто-нибудь! Во имя Богини, позовите скорее доктора!

Вокруг захлопали окна, двери, затем распахнулась та, в которую она ломилась. Ингеррин не могла разобрать из-за слёз, кто её открыл, просто выкрикнула что было мочи:

– Доктора! Пожалуйста! Кто-нибудь, позовите доктора! Мои дети умирают!

 

Он разглядывал сидевшую на облезлом кожаном диване заплаканную девчонку, закутавшуюся в грубое одеяло из некрашеной шерсти и размышлял:

«Богиня, кажется, я становлюсь стариком. Даже нет, не так – древней развалиной. Моей фантазии уже не хватает на то, чтобы представить, что эта юная девочка может быть не просто чьей-то женой, но и матерью двоих детей. Тут возможны всего два варианта – или теперь они выходят замуж слишком рано, или я настолько стар, что женщины моложе сорока кажутся почти детьми».

Детектив городской стражи Дейфиггир на всякий случай ещё раз посмотрел на дату рождения свидетельницы, нацарапанную им в блокноте, покачал головой и постарался вздохнуть как можно незаметнее. Впрочем, он мог бы сейчас зевать во весь рот, ковыряться в носу или насвистывать – его собеседница вряд ли бы это заметила. Она смотрела прямо перед собой опухшими и красными от слёз глазами, и до происходящего вокруг ей явно не было никакого дела.

– Госпожа Дихаэль?

Нет реакции.

– Госпожа Дихаэль? Ингеррин? Вы слышите меня?

Она медленно перевела на него взгляд.

– Госпожа Дихаэль, прошу вас, сосредоточьтесь. Вам уже не нужно беспокоиться за ваших детей – целители утверждают, что их здоровью ничего не угрожает. Но мне необходимо выяснить, что произошло. Вы понимаете меня?

Слабый кивок в ответ. Он прекрасно знал, что из сказанного она осознала в лучшем случае треть.

– Ингеррин… простите, могу я вас так называть? Спасибо. Так вот, поймите, пожалуйста – в случившемся нет вашей вины. Такие инциденты произошли по всему городу. Скорее всего, это какое-то массовое пищевое отравление. И сейчас нам очень важно выяснить, что послужило его причиной.

Он не стал уточнять, что первые эпизоды имели место ещё вчера, а к нынешнему обеду их набралось уже несколько десятков. Не имело смысла говорить и о том, что практически все они случились в бедных кварталах столицы.

– Ингеррин, расскажите мне, пожалуйста, что именно ели вы и ваши дети, начиная со вчерашнего дня. И как можно подробнее. Да, и ещё – как вы сами себя чувствуете? Есть ли слабость, недомогание?

По движению одеяла он догадался, что она пожала плечами.

– Я в порядке. Кажется. Муж… не знаю. Утром он ни на что не жаловался и ушёл ещё до того, как…

Верхняя часть одеяла, скрывавшая её плечи, снова задрожала, она быстро вынула из-под него руку и прижала стиснутые в кулак пальцы к губам.

«Богиня, ну вот опять!».

Он поднялся с места, подошёл к столику у стены, налил в стакан воды из старого, помутневшего графина. Протянул молодой женщине.

– Возьмите, пожалуйста. Пейте, пейте. И успокойтесь – всё уже закончилось.

Дейфиггир пошарил по карманам, вынул носовой платок. Мысленно отругал себя за то, что перестал носить с собой ещё один, специально для таких случаев. Его собственный выглядел, мягко говоря, не слишком свежим, но он всё же предложил его.

– Вот, вытрите слёзы. Нет-нет, пусть он останется у вас. Давайте уточним – ни у вас, ни у вашего мужа никаких странных симптомов утром не было, верно?

Кивок в ответ.

– В вашем рационе накануне были какие-то новые продукты? Может, вы купили что-то необычное?

Она слабо качнула головой и шмыгнула носом.

– Нет, вчера я покупала обычный набор. Крупы, немного мороженой рыбы, два яблока.

– Фрукты для детей?

– Для сына. Яблоки каждый день ест только он. И не думаю, что дело в них. Я всегда покупаю одни и те же, и такого ни разу не было. Вечером… вчера вечером он его ел, как обычно. Был доволен.

– Ладно, хорошо. То есть вы утверждаете, что ужин прошёл нормально, и никто ни на что не жаловался, так?

– Да.

– Тогда вернёмся к сегодняшнему утру. Что ели на завтрак вы с мужем и ваши дети?

– Ну, мой муж уходит очень рано на фабрику, и обычно он… ну понимаете, ему некогда завтракать.

«Конечно, понимаю. Он хорошо знает, что на нормальный завтрак у вас просто нет денег, поэтому идёт на фабрику, где в рабочей столовой можно съесть какую-нибудь грошовую бурду».

– Ладно, ваш муж ушёл налегке. Что ели вы?

– Я? Обычно я сначала кормлю детей, а потом уже ем сама. А сегодня всё это случилось… так быстро. Прямо когда я их кормила…

Он поразился, полез в карман жилета за часами, глянул на циферблат:

– Ингеррин, вы что, хотите сказать, что ничего не ели со вчерашнего вечера?

Та удивлённо посмотрела на него, как будто он сказал нечто такое, о чём она даже не догадывалась, потом кивнула:

– Наверное.

– Но это же… вот демон! Странно, как вы вообще на ногах держитесь. Подождите пару минут.

Дейфиггир вышел из крохотной комнаты на втором этаже городской лечебницы, которую ему отвели для допроса свидетелей. Поймал за руку первого попавшегося санитара:

– Где у вас кухня?

Он вернулся с чашкой куриного бульона, кружкой травяного чая и двумя ломтями ржаного хлеба, намазанными маслом. Поставил всё на стол, за которым сидел, указал на свой стул:

– Садитесь и поешьте.

Та попыталась протестовать:

– Нет, мне не нужно…

Но он был непреклонен:

– Госпожа Дихаэль, я говорю это, как служитель закона. Вы собираетесь оспаривать мои распоряжения?

Она криво улыбнулась и поднялась с дивана. Дейфиггир заметил её босые ноги.

«Да вы издеваетесь!»

– Ингеррин, а где ваша обувь?

– Моя что?

– Обувь. То, что обычно носят на ногах зимой.

Она покраснела.

– Я так спешила, когда приехала карета «Скорой помощи». Понимаете, мне было некогда…

Дейфиггир махнул рукой.

– Садитесь и ешьте. Не думайте ни о чём. У меня служебный экипаж, я потом отвезу вас домой.

Он уже ни капли не удивился, когда она высвободила из-под одеяла руки и плечи. На ней по-прежнему был только стёганый домашний халат.

 

Уже по внешнему виду дома он представил до мелочей, что ожидает его внутри. Всё это он видел тысячи раз и мог описать с закрытыми глазами. Различались только незначительные детали, а серая безликая бедность была всепоглощающей и одинаковой везде.

Когда они вошли в квартиру, Ингеррин Дихаэль покраснела и засуетилась, подняла перевёрнутый стул и побежала к раковине за тряпкой. Пахло старыми обоями, плесенью и ещё чем-то неуловимым, что всегда присутствовало в таких местах, которые детектив Дейфиггир вынужден был посещать по долгу службы. Если бы его спросили, как пахнут нужда и уныние, он бы безошибочно указал на этот запах.

Сейчас к привычному букету примешивался ещё один «аромат» – кислый запах засохшей рвоты. Он отметил для себя лужицу возле косяка и ещё одну на детском стульчике.

«Так, отравились только дети. И именно за завтраком».

Он припомнил детали разговора, который состоялся, пока они ехали сюда.

«Никаких объедков, ты сварила детям свежую овсянку. Вчера всё было хорошо, значит каша – единственное новое звено. И, что немаловажно, её успели съесть только дети, а не ты».

Дейфиггир покосился на Ингеррин, суетливо наводящую порядок на кухне.

«Ты упомянула, что дочь пожаловалась на горький вкус».

– Госпожа Дихаэль?

– Да?

– Вы разложили детям всю овсянку или что-то осталось?

Она указала на чугунный ковш рядом с плитой.

– Нет, там есть ещё. Моя порция.

Он взял ложку и открыл крышку.

«Так-так, каша на воде. Ни молока, ни масла. Это сужает круг подозреваемых».

Он зачерпнул совсем немного, попробовал кончиком языка.

«Демон! Сто лет не ел овсянки. И как я теперь определю, нормальный это вкус или нет?»

Однако оттенок горечи он уловил.

– Ингеррин, из чего вы её варили?

Она подняла голову от пятна рвоты на полу, которое оттирала.

– Кипяток, овсяные хлопья, соль и сахар. Всё, как обычно.

Дейфиггир кивнул, повернул вентиль на кране, подставил палец под струйку воды, потом лизнул. Вода как вода. Затем украдкой оглянулся на хозяйку и поочерёдно залез этим же пальцем в жестянки с сахаром и солью.

Соль была солёной, а сахар сладким. Оставались только хлопья. Он поднял серый бумажный пакет и осмотрел. Он был почти полным, упаковка выглядела свежей.

– Ингеррин, скажите – вы открыли этот пакет только сегодня утром?

– Да.

– А когда вы его покупали?

– Вчера. Я говорила…

– Да, да, я помню. Спасибо.

Он открыл пакет, взял щепотку хлопьев, растёр между пальцами. Понюхал, затем лизнул. Чувствовалась та же горечь, что и в каше. И ещё какой-то привкус, не свойственный пище. Дейфиггир посмотрел на чёрный логотип, отпечатанный на бумаге.

– Госпожа Дихаэль, вы помните, где покупали это?

– Конечно, – она назвала адрес магазина.

– Мне придётся забрать пакет с собой. На исследование. И я вас очень прошу – будьте осторожны с продуктами в ближайшие несколько дней, пока мы ищем источник заразы. Если что-то будет иметь необычный вкус, лучше откажитесь и принесите немного в местный участок городской стражи. Там будут знать, что делать.

– Жаль…

Она не договорила.

– Что?

– Овсяные хлопья. Пакет почти полный.

Ему захотелось крепко выругаться. Не из-за того, что эта юная женщина пожалела крупу, в которой могла таиться угроза, а потому, что потраченные на эту покупку гроши имели для неё значение.

– Ингеррин, возможно, что в этих хлопьях содержится какая-то гадость, из-за которой отравились ваши дети. От этого надо избавиться. И от готовой овсянки тоже. Вы понимаете меня?

Она уныло кивнула и вздохнула.

– Понимаю.

Он попытался утешить её:

– Не переживайте. Пока ваши дети в лечебнице, их будут кормить очень хорошо. А вы за это время… вам не придётся… Короче говоря, вам удастся сэкономить достаточно денег, чтобы…

Он неловко приподнял пакет с овсянкой. И заторопился:

– Извините, госпожа Дихаэль, мне нужно идти. Надеюсь, что ваши дети скоро поправятся. Я обязательно заеду – узнать, как у вас дела. Как-нибудь потом.

Детектив Дейфиггир вышел на улицу, быстро дошёл до своего парового экипажа, отпер дверцу, бросил пакет с хлопьями на сидение. После этого полез в карман за портсигаром, достал из него сигарный окурок. Долго раскуривал его, закрывая ладонями огонёк зажигалки. Наконец глубоко затянулся, выдохнул облако дыма и оглянулся на крошечный флигелёк, из которого только что вышел.

Выругался вполголоса, но красочно.

«Проклятая бедность. Ненавижу тебя, тварь. Ты убила больше народу, чем все войны и эпидемии. Даже тех, кто ещё кажется живым, кто ходит, дышит и говорит. А душу у них уже сожрала ты, скотина».

Дейфиггир пробормотал ещё несколько ругательств, не чувствуя от них никакого облегчения. Десятилетия службы убедили его, что выбраться из этого болота удаётся совсем немногим. Из тех, кого он знал лично, таких можно было сосчитать по пальцам. Поэтому он не питал никаких иллюзий. Но это не мешало ему чувствовать ярость.

Ярость и боль.

 

В кабинете главы криминального отдела Службы городской стражи, что помещался на втором этаже левого крыла дома №3 на площади Правосудия, было тесно и накурено. Однако почти тихо. Говорил только один – шеф криминалистической лаборатории Дулиннан:

– …и таким образом, на основании всего вышеперечисленного можно сделать вывод, что источником отравления могли послужить только овсяные хлопья. И только из одной партии. Действующее вещество было обнаружено во всех изъятых упаковках.

Начальник отдела Гиабрайд устало потёр переносицу:

– Ну, хорошо. А теперь не мог бы ты сказать нам – у того длинного названия, которое ты недавно с таким смаком произносил, есть какой-нибудь синоним? Понятный простым смертным? Или это вещество особенное?

Дулиннан пожал плечами:

– Вовсе нет. Ничего уникального. Это вполне обычное соединение. Его в том или ином виде используют во многих отраслях. В сельском хозяйстве особенно широко.

– И каким образом?

– Ну-у, например для дезинфекции. Для борьбы с кожными паразитами у животных. Слабым раствором опрыскивают овощи против вредителей. Для обеззараживания шкур перед выделкой. Да много где.

– Но как эта гадость могла попасть в пищу? Здесь, в городе? Зимой?

– Я не могу ничего утверждать наверняка без достаточных улик.

Гиабрайд немного наклонил голову и посмотрел на шефа лаборатории исподлобья. Не самым приветливым взглядом.

– Док, у меня не меньше сотни эпизодов отравления, и неизвестно, сколько ещё их случится, если не удастся изъять все эти проклятые упаковки с овсом. Нам нужно действовать, причём быстро. То, что мы сняли это дерьмо с продажи и опечатали цех, где его рассыпали по пакетам – пока совсем не тот результат, который мне нужен. Я хочу знать, какая именно версия отравы была использована, с какой целью и, самое главное – кем. Дело громкое, из министерства уже сообщили, что за ним следит сама императрица. Поэтому будь добр, прекрати буквоедство и дай мне идеи. Без улик и доказательств, на уровне гипотез или предположений. Что угодно.

Дулиннан засопел, надулся, потом покачал головой:

– Ну, если подойти с этой стороны, то гипотетически…

– Именно так. Выкладывай.

– Это вещество, которое мы идентифицировали в лаборатории, в сочетании с определёнными наполнителями, которые скрывают его вкус… В общем, его вполне могут применять и здесь, в городе. Для борьбы с домашними вредителями. Я имею в виду грызунов.

Гиабрайд чуть повернул голову в сторону, не сводя с криминалиста взгляд и уточнил:

– То есть, ты хочешь сказать, что мы можем иметь дело с обычным…

Он не договорил, но учёный кивнул:

– Да, крысиный яд. Это вполне возможно. И с учётом специфики предприятия, где расфасовывали хлопья, применение такого яда – вполне обычная практика. Ну, вы понимаете – пищевое производство, зерно, крупы. Мыши и крысы. Наверняка он у них есть.

Кто-то стукнул кулаком по столу. Кто-то вполголоса пробормотал ругательство, а кто-то высказался, не стесняясь:

– Вот суки!

Дейфиггир припомнил все заплаканные лица матерей, с которыми ему пришлось сегодня говорить, и почувствовал, как у него засвербело в затылке и зачесалась правая ладонь. Чтобы унять зуд, он несколько раз сжал и разжал кулак. Глава отдела тем временем барабанил пальцами по столу и задумчиво разглядывал потолок. Потом он резко опустил голову, выпрямился в кресле и сложил на груди руки.

– Так, картина пока вырисовывается следующая. Какой-то урод – а может уроды – случайно или умышленно добавил яд в машину по фасовке. В результате всё, что она рассыпала в пакеты, оказалось отравлено. Как только эта партия товара добралась до магазинов, а затем до домов – начались отравления. Из-за того, что яд попал в самую дешёвую еду, траванулись в основном бедняки, но это не повод закрывать на случившееся глаза. Как мне сообщили из министерства, наша добрая императрица очень огорчена тем, что среди пострадавших оказалось много детей, и она потребовала действовать с максимальной твёрдостью. Не обращая внимания на положение в обществе или богатство. Главное, чтобы никто не избежал наказания. От исполнителей до владельца предприятия, где допустили такое. Так что суд будет санкционировать любой арест. Поэтому действовать будем соответственно.

Он указал пальцем на нескольких детективов:

– Отправляйтесь к судье за ордером на обыск. Потом на фабрику. Перетряхните там всё, но выясните, есть там крысиный яд или нет. Если есть, то узнавайте, как он должен храниться и как с этим обстоят дела на самом деле. Я сейчас подготовлю приказ Службы о закрытии этого гадюшника до окончания расследования, поэтому возьмите с собой достаточно стражей, чтобы закрыть все выходы. Всех рядовых сотрудников обыскать, перед тем, как выпустить с фабрики, если есть что-то подозрительное – задерживать для подробного разбирательства. Ясно?

– Да, шеф!

– Хорошо. Стоп, куда вы рванули? Это ещё не всё. Где сейчас управляющий?

– Вроде бы ему выдали предписание о временном отстранении и отправили домой.

– Да-а-а? Как великодушно! Вот приказ для следующей группы, – Гиабрайд отсчитал пальцем вторую команду. – Отправляйтесь к нему домой, надевайте браслеты – и в камеру. Сюда, в подвал. Потом узнайте, кто на этой фабрике отвечает за порядок – от цеха фасовки до самого верха. За безопасность, за хранение, за всё. Мастер, начальник цеха, шеф охраны, кладовщик – мне насрать. Всех, кто причастен – тоже в наручники и в клетку.

Он махнул рукой.

– Всё, теперь можете идти.

Потом повернулся к оставшимся.

– Так, теперь ваша задача. Выясните, кому принадлежит этот рассадник заразы.

Дейфиггир поднял руку.

– Уже, шеф.

Тот приподнял брови:

– И?

– Я по пути заехал в министерство торговли и навёл справки. Эта фабрика на девяносто процентов принадлежит Руаду Кетзуну.

Кто-то фыркнул зло:

– Вот хренов гоблин!

Шеф отдела уточнил:

– На девяносто?

– Да. Остальные десять распределены между управляющей верхушкой предприятия, но основной владелец – он.

Криминалист Дулиннан покачал головой:

– Вряд ли он как-то связан со случившимся. Для него эта фабрика – такая мелочь.

– И что? – в тоне Гиабрайда послышалась злость. – Если твоя собака покусает кого-то, отвечать по закону за это будешь ты, даже если она сторожит твой домик в деревне. А у этого выродка на предприятии происходит такое, от последствий чего в больницу угодили сотни пострадавших. И в первую очередь – эльфов. Эльфийских детей, между прочим! Которых эта сволочь кормит такой дешёвкой, какую его собственные псы жрать откажутся. Поэтому мне сейчас насрать, насколько он связан или осведомлён. Дейфиггир!

– Да, шеф!

– Бери себе кого-нибудь в подмогу, живо дуйте к судье, возьмите ордер и чтобы до полуночи Кетзун уже оказался в камере. И на этот раз можешь не церемониться. Если кто-то из репортёров случайно пронюхает о случившемся, большой беды не будет. Ты всё понял?

– Абсолютно.

– Так какого демона ты ещё до сих пор здесь?

 

Экипаж остановился перед полосатым шлагбаумом, преграждавшим въезд в небольшой парк. В окно дверцы пассажирского салона постучали. Бриттгерн сдвинул стекло в сторону.

– Ваши документы?

Охранник, заглянувший внутрь, умудрился за долю секунды обшарить взглядом салон и теперь сверлил взглядом пассажира. Руддрайга не обманывала его простая солдатская форма. С таким взглядом в армии не служат. И с такой внешностью. Серой, неприметной, глазу не за что зацепиться. Зато тебя он просветит насквозь, до мелочей, завалившихся под подкладку.

Он показал в окно развёрнутый пропуск. Охранник прочитал внимательно, затем отдал салют:

– Проезжайте.

Шлагбаум поднялся, паровой экипаж фыркнул и покатился по аллее в сторону двухэтажного особняка, укрывшегося посреди парка.

Второй раз его остановили в вестибюле. Здесь на входе стоял молодой эльф с эполетами лейтенанта, кортиком и револьвером в кобуре. Этот охранник после проверки документов снизошёл до улыбки:

– Проходите, господин Бриттгерн. Глава Службы вас ждёт.

Он указал на дверь в конце холла. За ней оказалась небольшая приёмная. Бриттгерн вежливо поклонился эльфийке, сидевшей за пишущей машинкой и по возрасту годившейся ему в матери, назвал себя. Та молча кивнула на двери кабинета.

Когда он вошёл, сидевшая за большим столом и читавшая при свете настольной лампы женщина подняла голову. Блеснула тонкая металлическая оправа очков.

– А, это вы, господин Бриттгерн!

Он отвесил учтивый поклон.

– Генерал Блайддагрис. Рад лично поздравить вас с повышением.

Она указала на кресло перед столом:

– Присаживайтесь.

На этот раз на Блайддагрис был новенький тёмно-серый мундир с матерчатыми повседневными эполетами. На левой стороне груди красовалась орденская планка внушительных размеров, по количеству ленточек не уступавшая той, что носил генерал Инберрон.

Руддрайг уселся в кресло и решил для начала продолжить светский обмен любезностями:

– Вам выделили неплохой дом. Я даже не знал, что в столице есть подобное – одинокое здание с собственным парком.

Генерал пожала плечами.

– Увы, это необходимое условие. Специфика нашей работы требует максимального уединения.

– Однако оно кажется не таким уж большим. Неужели здесь хватит места для всей имперской службы внутренней безопасности?

Она еле заметно улыбнулась.

– Я не намерена плодить лишнюю бюрократию и раздувать штат. А кроме того, внутри здание значительно больше, чем кажется снаружи. Здесь огромные подвальные этажи, и это именно то, что нам нужно. Однако не будем отвлекаться. Я должна поздравить вас с успешной работой. Ваши подчинённые прекрасно справились. Кетзун сидит в камере городской стражи, а газеты захлёбываются, расписывая его прегрешения. Передайте благодарность всем, кто её заслуживает.

Он поклонился и поинтересовался как бы вскользь:

– Её величество что-нибудь говорила об этом?

– Госпоже императрице нет необходимости говорить что-то сверх того, что содержится в официальных заявлениях администрации двора.

– Но она в курсе нашего успеха?

– Наша добрая императрица в курсе огромного количества дел, поверьте мне. Ничто важное не проходит мимо её внимания.

Он не удержался:

– Жаль, что я не смог доложить ей лично.

Блайддагрис посмотрела на него очень внимательно. Потом произнесла, спокойно и размеренно:

– Не смогли и не сможете. Больше нет. Руддрайг, вам нужно поскорее привыкнуть к тому, что расклад изменился. Она больше не отдаёт прямых приказов, письменных или устных. Ничего такого, что можно случайно подсмотреть, прочитать или услышать. Никаких потенциальных утечек. Императрица теперь наш символ, путеводная звезда, наше кристально чистое знамя. Она объединяет всех эльфов, всю страну, на её репутации не должно появиться ни малейшего пятнышка, даже случайного. Поэтому по моему настоянию круг её общения ограничен контактами, которые не вызовут досужего любопытства и пересудов.

– То есть я теперь уже не нужен? Моя роль сыграна?

– Вовсе нет. Не путайте истинное значение и мнимую популярность. Вы что, рассчитывали на совместный портрет и дарственную надпись? «Моему верному другу Руддрайгу от Арвеллины на вечную память»? Признание ваших заслуг лежит на столе императрицы и будет подписано со дня на день. Вы знаете, о чём я. Ваши отряды получат официальный статус, вы сами – легальный пост во главе новой силовой структуры. Обретёте стабильное, законное положение, жалование из казны империи. Разве этого мало?

Бриттгерн проворчал:

– Я полагал, что мы будем подчиняться напрямую её величеству.

– Всё так и есть. Дождитесь опубликования официального текста указа, там именно это и сказано. Просто оперативное руководство будет передано службе внутренней безопасности. Не кривитесь, Бриттгерн, за год вы проделали большой путь. Мало кто смог взлететь так быстро. Лучше забудьте о тщеславии и сосредоточьтесь на практических вопросах. С формой для своего Легиона вы уже определились?

Он кивнул, потом открыл портфель, вынул и протянул ей папку:

– Вот. Чёрная униформа и серебряное шитьё.

Блайддагрис несколько минут листала страницы и разглядывала рисунки. Оправа очков поблёскивала в свете лампы. Наконец она удовлетворённо кивнула, захлопнула и вернула ему папку.

– Хорошо. Лаконично, строго и внушительно. Кандидатуры на посты офицеров уже подобраны?

– Да. Но есть одна проблема.

– Какая?

– Многие из моих активистов заслуживают сразу получить офицерский чин. Но в этом случае у нас может возникнуть проблема с нехваткой рядового состава.

– Не возникнет. Сразу после объявления о создании Легиона выйдет указ о дополнительном наборе в него. Разбавите своих активистов свежими новобранцами. В конце концов все получат то, что заслуживают.

– Искренне надеюсь.

Генерал снова едва заметно улыбнулась.

– Не сомневайтесь. И напоследок, Руддрайг, позвольте маленький совет. Набирайте новичков из сельской местности. Горожан и умников у вас и так достаточно.

– Почему?

– Всё дело в уровне образования. Выходцы с фермы меньше задумываются и сомневаются, легче воспринимают идеи. Привыкли делать, что скажут. Не боятся тяжёлого труда, как правило имеют опыт разведения животных, а значит, не так чувствительны к виду крови, если до этого дойдёт дело. Ну и кроме того, они традиционно недолюбливают чужаков и склонны объединяться по принципу «своего круга». Это как раз те качества, которые вам пригодятся.

Он вежливо улыбнулся и поклонился:

– Благодарю за совет.

– Не за что. В конце концов мы работаем ради одной цели. Уверена, что при правильном подходе у нас сложится прекрасная модель взаимодействия.

– Тоже искренне на это надеюсь. До свидания!

– Всего хорошего. И передавайте привет вашей очаровательной жене.

Она проводила его взглядом, легонько покачала головой, когда за Бриттгерном закрылась дверь кабинета. Какое-то время смотрела в окно, за которым падали редкие снежинки.

Потом вздохнула и вернулась к документам, дожидавшимся своей очереди на столе.